Плач серого неба - Максим Михайлов

У всего на свете есть предел. Разговоры, чувства, вещи, жизни — однажды все они минуют некую границу и бесследно исчезают. Вот только что одушевленный корчился от ярости, а мгновение спустя уже стоит, с головой нырнув в меланхоличное отупение и безучастно глядит на предмет раздражения. Когда все прекратилось — неизвестно. Мгновения — они разные бывают. Не верите? Так проведите один миг под дождем, а второй — у теплого очага. Чуете разницу?

Но когда речь заходит о карликах и их изделиях, малые величины быстро теряют смысл. Метры кажутся ничтожно малыми, а обороты пролетают незаметно. Корабль, прибывший с далекого Боргнафельда, казался неимоверно огромным, и само время застывало, пораженное его величием.

Стальная громада пересекла незримую границу, отделявшую равнодушный океан от бурлившего страстями Вимсберга. Ослепительный молот размеренным ударом парировал бьющий по всем чувствам сразу выпад Морской Столицы, засел в ее теле, внушительно качнулся и замер, успокоился.

Укрывшись от дождя под ближайшим карнизом, мы наблюдали, как обшитые медью борта пароплава, словно края стоящей на огне кастрюли, захлестнула кроваво-красная со стальными прожилками пена. Гулко и внушительно ухнули о причал тяжелые сходни. Пенная шапка затряслась, шевельнулась, хлопьями поползла вниз. То на богатых паромобилях, изукрашенных драгоценными камнями и деревянными панелями работы знатнейших миррионских плотников, съехала на грязную набережную личная гвардия Его Величества — царя Борга Пятого.

Когда появился этот отряд — во Время ли Безумия, сразу ли после него, цвергольды не рассказывали, а остальные, естественно, не знали и стеснялись спрашивать. За три века суровые крепыши, добровольно обрезавшие бороды до этически-непристойной длины, превратили себя (или своих потомков, если не дожили сами) в невероятно сплоченную вооруженную силу. Около века назад эти два десятка бойцов поразили весь мир, устроив показательное выступление на центральной площади Эскапада. История утверждает, что это случилось на празднике по случаю дня рождения тогдашнего Хранителя. Мне доводилось видеть в архивах газетные репортажи — небрежные литографии трудно было назвать наглядными, а текст был написан эмоционально, но подробностями не изобиловал. И одиннадцать из дюжины прочитанных после статей мало отличались от первой. А вот автором двенадцатой был боргнафельдский карлик, и здесь цветистость языка и отсутствие подробностей уступали точности формулировок и, что неудивительно, некоторому самодовольству. «Буде кто еще в нашем мире замыслит неладное», делал вывод бородатый журналист, «ему стоит помнить, что у Боргнафельда есть достойный ответ на подобные выпады. Царская гвардия Боргнафельда отныне и навек пребудет на страже своего сюзерена и всего мира».

Думаю, когда через полтора года на Материке вдруг появилась Рука Хранителя, а на Миррионе, почти месяц в месяц, — Лесная Дружина, никто не удивился. В первую очередь — сами цвергольды. Мысль о том, что Боргнафельд нарочно продемонстрировал Гвардию при дворе, чтобы подтолкнуть остальные государства к тому же, плавала на поверхности, и топить ее никто не торопился. Озвучивать, что характерно, тоже, хотя намеки проскальзывали то тут, то там.

За последнюю сотню лет отряды почти не увеличились, а цель их создания так никто и не назвал. Вопросы тянулись цепочкой все выше и выше по чинам, но вязли, не добравшись до конца, и тонули в недосказанности.

Гвардейцы всех государств нарочито отличались от простых телохранителей или бойцов-профессионалов — они носили особые мундиры, ярчайшими из которых стали, как ни странно вовсе не тускло-зеленые одежды альвов, а красные с золотом униформы карликов. Глубоко символичный фасон как бы говорил о добровольно принимаемом и почитаемом за честь бремени, а также готовности сражаться до последней капли крови.

Карлики-гвардейцы до сих пор обрезали бороды — чтобы вероятному противнику было не за что ухватиться.

Конечно, из-под карниза не было видно даже лиц, не то что растительности на них, но мундиры я узнал. А потом на вершине трапа появился некто в одеждах настолько белых, что с первого взгляда я его попросту не разглядел. Но чин, похоже, был преизрядный.

Я мельком глянул на своего Тронутого спутника. Карла обуревали мысли, далекие от тоски по родине. Он буравил глазами съезжавшиеся в определенный порядок паромобили и тихо поскрипывал зубами.

Лемора же, к моему изумлению, откровенно скучала. Впрочем, она постоянно ошивалась в окрестностях Рыбацкого квартала и наверняка успела повидать разных гостей Материка. Обычно визитеры такого ранга высаживались в Гостеприимном порту, но и сюда, в Торговый, интересные суда заходили не так уж редко. И тем не менее прибытие Гвардии Боргнафельда — не такое зрелище, что случается каждый день и успевает приесться. Если на то пошло, некоторым за всю жизнь даже не предлагают увидеть нечто подобное, и они искренне переживают, читая в газетах о показательных выступлениях карликов в красных мундирах на ежегодном празднестве у Хранителя Равновесия.

Вот же глупости…

Для тех, кто оказался в тот день в порту, будь то угрюмые рабочие доков, ленивые грузчики, или обычные вимсбергские тунеядцы, день выдался удачный. С борта деревянно-стальной посудины на берег вальяжно скатилась жирная пища для слухов, пережевывать которую городу предстояло не меньше недели. Обочины улицы Возрождения, первый из трех главных проспектов города, который вытекал из порта и впадал в бурлящий омут Центральной площади, так скоро и так обильно усыпали зеваки, что унылый день вдруг превратился во внеплановое народное гуляние.

На земле паромобили образовали ровный квадрат, и он с лязгом перегородил проезжую часть от тротуара до тротуара. Расстояние было слишком большим, чтобы слышать что-то помимо общего гомона, и достаточно малым, чтобы не напрягать глаза. Тучная матрона под соседним навесом громко сокрушалась, «как бедные бородатики под таким-то дождем все в железе-то». Карл от такого сюсюканья стал кислее уксуса и громко шикнул на сердобольную бабу, моментально превратив поток соболезнований в водопад оскорблений по адресу «хренова оборванца».